Чехов убийство читать

Антон Павлович Чехов

УБИЙСТВО

На станции Прогонной служили всенощную. Перед большим образом, написанным ярко, на золотом фоне, стояла толпа станционных служащих, их жен и детей, а также дровосеков и пильщиков, работавших вблизи по линии. Все стояли в безмолвии, очарованные блеском огней и воем метели, которая ни с того, ни с сего разыгралась на дворе, несмотря на канун Благовещения. Служил старик священник из Веденяпина; пели псаломщик и Матвей Терехов.

Лицо Матвея сияло радостью, он пел и при этом вытягивал шею, как будто хотел взлететь. Пел он тенором и канон читал тоже тенором, сладостно, убедительно. Когда пели «Архангельский глас», он помахивал рукой, как регент, и, стараясь подладиться под глухой стариковский бас дьячка, выводил своим тенором что-то необыкновенно сложное, и по лицу его было видно, что испытывал он большое удовольствие.

Но вот всенощная окончилась, все тихо разошлись, и стало опять темно и пусто, и наступила та самая тишина, какая бывает только на станциях, одиноко стоящих в поле или в лесу, когда ветер подвывает и ничего не слышно больше и когда чувствуется вся эта пустота кругом, вся тоска медленно текущей жизни.

Матвей жил недалеко от станции, в трактире своего двоюродного брата. Но ему не хотелось домой. Он сидел у буфетчика за прилавком и рассказывал вполголоса:

— У нас на изразцовом заводе был свой хор. И должен я вам заметить, хотя мы и простые мастера были, но пели мы по-настоящему, великолепно. Нас часто приглашали в город, и когда там викарный владыка Иоанн изволил служить в Троицкой церкви, то архиерейские певчие пели на правом клиросе, а мы на левом. Только в городе жаловались, что мы долго поем: заводские, говорили, тянут. Оно правда, мы «Андреево стояние» и «Похвалу» начинали в седьмом, а кончали после одиннадцати, так что, бывало, придешь домой на завод, а уже первый час. Хорошо было! — вздохнул Матвей. — Очень даже хорошо, Сергей Никанорыч! А здесь, в родительском доме, никакой радости. Самая ближняя церковь в пяти верстах, при моем слабом здоровье и не дойдешь туда, певчих нет. А в семействе нашем никакого спокойствия, день-деньской шум, брань, нечистота, все из одной чашки едим, как мужики, а щи с тараканами… Не дает бог здоровья, а то бы я давно ушел, Сергей Никанорыч.

Матвей Терехов был еще не стар, лет 45, но выражение у него было болезненное, лицо в морщинах; и жидкая, прозрачная бородка совсем уже поседела, и это старило его на много лет. Говорил он слабым голосом, осторожно и, кашляя, брался за грудь, и в это время взгляд его становился беспокойным и тревожным, как у очень мнительных людей. Он никогда не говорил определенно, что у него болит, но любил длинно рассказывать, как однажды на заводе он поднял тяжелый ящик и надорвался и как от этого образовалась грызь, заставившая его бросить службу на изразцовом заводе и вернуться на родину. А что значит грызь, объяснить он не мог.

Закрыть

— Признаться, не люблю я брата, — продолжал он, наливая себе чаю. — Он мне старший, грех осуждать, и боюсь господа бога, но не могу утерпеть. Человек он надменный, суровый, ругательный, для своих родственников и работников мучитель, и на духу не бывает. В прошлое воскресенье я прошу его ласково: «Братец, поедемте в Пахомово к обедне!» А он: «Не поеду, — там, говорит, поп картежник». И сюда не пошел сегодня, потому, говорит, веденяпинский священник курит и водку пьет. Не любит духовенства! Сам себе и обедницу служит, и часы, и вечерню, а сестрица ему вместо дьячка. Он: господу помолимся! А она тонким голосочком, как индюшка: господи помилуй!.. Грех, да и только. Каждый день ему говорю: «Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!» — а он без внимания.

Сергей Никанорыч, буфетчик, налил пять стаканов чаю и понес их на подносе в дамскую. Едва он вошел туда, как послышался крик:

— Как ты подаешь, поросячья морда? Ты не умеешь подавать!

Это был голос начальника станции. Послышалось робкое бормотанье, потом опять крик, сердитый и резкий:

— Пошел вон!

Буфетчик вернулся сильно сконфуженный.

— Было время, когда угождал и графам, и князьям, — проговорил он тихо, — a теперь, видите, не умею чай подать… Обругал при священнике и дамах!

Буфетчик Сергей Никанорыч когда-то имел большие деньги и держал буфет на первоклассной станции, в губернском городе, где перекрещивались две дороги. Тогда он носил фрак и золотые часы. Но дела у него шли плохо, он потратил все свои деньги на роскошную сервировку, обкрадывала его прислуга, и, запутавшись мало-помалу, он перешел на другую станцию, менее бойкую; здесь от него ушла жена и увезла с собой всё серебро, и он перешел на третью станцию, похуже, где уже не полагалось горячих кушаний. Потом на четвертую. Часто меняя места и спускаясь все ниже и ниже, он, наконец, попал на Прогонную и здесь торговал только чаем, дешевою водкой и на закуску ставил крутые яйца и твердую колбасу, от которой пахло смолой и которую сам же он в насмешку называл музыкантской. У него была лысина во всё темя, голубые глаза навыкате и густые, пушистые бакены, которые он часто расчесывал гребенкой, глядясь в маленькое зеркальце. Воспоминания о прошлом томили его постоянно, он никак не мог привыкнуть к музыкантской колбасе, к грубости начальника станции и к мужикам, которые торговались, а, по его мнению, торговаться в буфете было так же неприлично, как в аптеке. Ему было стыдно своей бедности и своего унижения, и этот стыд был теперь главным содержанием его жизни.

— А весна в этом году поздняя, — сказал Матвей, прислушиваясь. — Оно и лучше, я не люблю весны. Весной грязно очень, Сергей Никанорыч. В книжках пишут: весна, птицы поют, солнце заходит, а что тут приятного? Птица и есть птица и больше ничего. Я люблю хорошее общество, чтоб людей послушать, об леригии поговорить или хором спеть что-нибудь приятное, а эти там соловьи да цветочки — бог с ними!

Он опять начал об изразцовом заводе, о хоре, но оскорбленный Сергеи Никанорыч никак не мог успокоиться и всё пожимал плечами и бормотал что-то. Матвей простился и пошел домой.

Мороза не было, и уже таяло на крышах, но шел крупный снег; он быстро кружился в воздухе, и белые облака его гонялись друг за другом по полотну дороги. А дубовый лес, по обе стороны линии, едва освещенный луной, которая пряталась где-то высоко за облаками, издавал суровый, протяжный шум. Когда сильная буря качает деревья, то как они страшны! Матвей шел по шоссе вдоль линии, пряча лицо и руки, и ветер толкал его в спину. Вдруг показалась небольшая лошаденка, облепленная снегом, сани скребли по голым камням шоссе, и мужик с окутанною головой, тоже весь белый, хлестал кнутом. Матвей оглянулся, но уже не было ни саней, ни мужика, как будто всё это ему только примерещилось, и он ускорил шаги, вдруг испугавшись, сам не зная чего.

Сюжет

Рассказ состоит из семи частей. Действие первой части рассказа происходит на железнодорожной станции Прогонная. В местной церкви на всенощной стояли богомольцы из станционных служащих. Служил в церкви священник из Веденяпина, а пели псаломщик и Матвей Терехов. После всенощной все разошлись, но Матвею, который жил рядом, не пошёл домой. Он сидел у буфетчика и рассказывал о церковном хоре, в котором он пел, о своем брате, о весне, которую не любил. Попив чаю, он ушёл домой, там его брат, Яков Иваныч, служил всенощную.

Матвей жил в доме, половина которого была занята под трактир, в другой жила семья Терехова. Дома Матвей еще долго не спал. Он достал карандаш и написал на прочитанной книге: «Сию книгу читал я, Матвей Терехов, и нахожу ее из всех читанных мною книг самою лутшею, в чем и приношу мою прызнательность унтер-офицеру жандармского управления железных дорог Кузьме Николаеву Жукову, как владельцу оной бесценной книгы».

Во второй части рассказа Матвея в буфете слушали буфетчик и жандарм Жуков. Матвей говорил о своей приверженности к религии, Он сызмальства читал в церкви апостола. Родители одобряли и поддерживали его интересы. Матвей даже дал себе обет «не кушать по понедельникам скоромного и не кушать мяса во все дни». Потом собеседники разговорились о богатстве брата Матвея, Якова Иваныча. Буфетчик сказал: «У вашего дедушки было огромадное состояние. Огромадное! Всё потом осталось вашему отцу и вашему дяде. Ваш отец помер в молодых летах, и после него всё забрал дядя, а потом, значит, Яков Иваныч. Пока вы с маменькой на богомолье ходили и на заводе тенором пели, тут без вас не зевали.» Слушатели решили, что и у Матвея много денег.

В третьей части описывается постоялый двор, в котором однажды убили проезжего купца. После постройки железной дороги здесь была построена станция Прогонная. На станции жили Тереховы — бабка Авдотья, её сын, оба внука и их сестра Аглая. В рассказе дается описание Якова Иваныча и Матвея. Автор отмечал странности Матвея, который не хотел молиться вместе со всеми, «ел и пил чай не вовремя, поздно вставал, в среды и пятницы пил молоко, будто бы по слабости здоровья».

В четвертой и пятой частях описывается раздор между братьями. Матвей посчитал Якова богоотступником и еретиком: «Бесы окаянные заслонили от вас истинный свет, ваша молитва не угодна богу. Покайтесь, пока не поздно! Смерть грешника люта! Покайтесь, братец!» Тогда «Яков взял его за плечи и потащил из-за стола, Аглае показалось, что это он хочет бить Якова, она вскрикнула, схватила бутылку с постным маслом и изо всей силы ударила ею ненавистного брата прямо по темени. Матвей пошатнулся, и лицо его в одно мгновение стало спокойным, равнодушным».

Яков Иваныч решил скрыть следы преступления. Он решил, что отвезет убиенного Матвея в Лимаровский лес и положит на дороге, а потом скажет всем, что Матвей ушел в Веденяпино и не вернулся, все подумают, что его убили прохожие.

Яков Иваныч со своей дочкой Дашуткой отвезли Матвея в лес. Через два дня к ним приехали становой пристав и следователь, которые обыскали комнату Матвея, потом весь трактир. Они допросили Якова, который рассказал, что Матвей в понедельник ушел в Веденяпино говеть и что, вероятно дорогой его убили пильщики. Следователь стал разбираться, почему Матвея нашли на дороге, а шапка его оказалась дома. Как он мог пойти в Веденяпино без шапки? На дороге на снегу не было ни одной капли крови, а голова у Матвея была проломлена, а лицо и грудь все в крови. Потом Якова и Аглаю увели со двора.

Жандарм на допросе показал, что Матвея убили Яков и Аглая из-за денег. Через одиннадцать месяцев был суд. Четверых признали виновными в убийстве. Яков Иваныч был приговорен к каторжным работам на двадцать лет, Аглая — на тринадцать с половиной, буфетчик Сергей Никанорыч, свидетель убийства — на десять, Дашутка — на шесть.

В последней части описывается сахалинская тюрьма, жизнь и работа в ней арестантов. В одной из партий каторжных находился Яков Иваныч, которого прозвали Веником за длинную бороду. Его сестру Аглаю отправили на каторгу через Сибирь, Дашутка отбывала срок на Сахалине, там ее отдали поселенцу в сожительницы. Сергей Никанорыч отбывал срок лакеем у чиновника в Дуэ.