Евгений трубецкой смысл жизни

Е.Н. Трубецкой о смысле жизни человека

Основным философским трудом Е.Н.Трубецкого стала работа «Смысл жизни» (1918). Этот труд он готовил десятилетиями, осуществляя широчайшую программу предварительных изысканий. В нее входили такие задачи, как изучение взглядов на смысл жизни дохристианских философов, церковных писателей и современных мыслителей.

Чуткий к проблеме выразительности, эстетики (в самом широком смысле- как «науки о выражении» и «общей лингвистики», пользуясь определением Б. Кроче) Трубецкой искал наиболее значимых, рельефных форм воплощения жизненного идеала. Политические концепции и социальные утопии для него как правоведа представляли первостепенный интерес. Ведь обобщенное решение вопроса о смысле жизни предполагает его общественную значимость. А социальный идеал и есть общезначимый маяк в море экзистенциальных волнений. Отсюда становится понятным, что целый цикл своих работ Е.Н.Трубецкой посвящает политическим воззрениям античности. Это такие книги как «Рабство в Древней Греции», статьи «Политические идеалы Платона и Аристотеля в их всемирно-историческом значении», «К характеристике политических идеалов эпохи Возрождения», брошюра «Социальная утопия Платона» (1906).

В ходе этих исследований перед E.H. Трубецким со все большей определенностью вырисовывались контуры такой могучей и притягательной философской системы, — даже шире, умонастроения, — как платонизм. Что платонизм оказал сильнейшее воздействие на мыслителей христианской эпохи, в том числе на блаженного Августина, заложившего умозрительные основания западно-христианской культуры, было известно и до Трубецкого. Но вот роль платонизма в формировании идеала христианской теократии с удивительной проницательностью выявил именно он.

Монография Евгения Николаевича Трубецкого об Августине позволяет проследить рождение римо-католической экклесиологии и политической доктрины сразу в нескольких измерениях: богословско-метафизическом, историческом и психологическом. Трубецкой детальнейшим образом разобрался в том клубке противоречий, из которого пытался выбраться Августин, отстаивая против Пелагия идеал централизованной, властной церковной организации, стремящейся стать вселенской империей, земном образом Небесного Града. Ради этого идеала он ввел принцип предопределения и фактически отрицал свободу воли, ради него он изобрел учение о justitia originalis, «изначальной праведности», и трактовку первородного греха как ее утраты. Августин пришел к христианству от философии Платона, и его теократические идеи находятся в ближайшем родстве с социальной утопией древнегреческого мыслителя.

Развивая религиозно-философские взгляды Соловьева на действительность, Е.Н. Трубецкой выступает как один из видных представителей философии всеединства в России. Однако в ряде существенных моментов Трубецкой отходит от учения великого русского философа и строит свою теоретическую модель действительности. Она наиболее отчетливо выражается в его учении о свободе. Свобода у Трубецкого является основой деятельности индивида. Если у Соловьева отношения между Богом и человеком основаны на любви, то у Трубецкого — на свободе выбора, которая есть источник не только добра, но и зла. Человек сам выбирает свой путь и несет ответственность за зло в мире. Свобода есть более великое достояние мира и человека, чем если бы мир был подчинен абсолютной необходимости, исходящей от Бога. Божественная любовь хочет иметь в человеке не автомат, а друга. В этом и есть оправдание свободы. Человек не мог бы быть действительным участником добра, если бы он не был способен выбрать между добром и злом. Положительная эволюция мира заключается не в отрицании зла, а в преодолении зла в самом ее источнике — свободе самоопределяющейся твари. Это не свобода от искушения, а победа свободной воли над искушением .

Постулировав свободу, Трубецкой, в отличие от Соловьева, развивает учение о Софии уже не как об инобытии Бога, а как об идеальном замысле о мире, который человек может принять или отвергнуть. София, неотделимая от Христа Божья мудрость и сила, есть не сущность, а только норма, идеальный образ, нравственно-правовой идеал.

Трубецкой утверждает, что жизнь не стоит на месте, мир движется вперед к своему светлому пределу. Однако само движение не происходит автоматически. От человека требуется духовный подъем и беспощадная борьба с земными страстями, которая сопровождается трудами, лишениями и страданиями. Никакие временные успехи, радости, лишения и страдания не должны останавливать человека в его неутомимой борьбе за возвышение земного до небесного. Таков путь индивидуального человека.

Смысл жизни заключается в осуществлении божеского начала в человеке, в достижении человеком той прекрасной, благой, нетленной формы существования, над которой не властны смерть и время. Бессмертие, как увековечение человека в Боге, вот та конечная цель и великая надежда, ради которой надлежит делать все то, что мы делаем. Она составляет необходимое, неустранимое предложение всей нашей жизни .

Сущность жизни выражается в стремлении каждого живого существа сохранить от смерти себя и свой тип — в искании бессмертия. Нигде это не сказывается так наглядно, как в любви, в том эросе, коего элементарное проявление есть половое влечение. Чтобы увековечить свой тип, человек, как и всякое живое существо, должен рождать других .

Душа наша неразрывна связана с идеей нетленной, вечной и совершенной жизни, что отвергнуть эту идею — значит отказаться от самой сущности нашего жизненного стремления .

Отвечая на вопрос о содержании смысла жизни, Трубецкой четко и ясно выражает свою позицию: только в христианском учении откровение всемирного смысла достигает той полноты всеединства, которая может удовлетворить все творение, а не только человека. Нехристианские и дохристианские религии и философии, по мнению Евгения Трубецкого, искали смысла или в посюстороннем бытии, такие как культ Диониса, или же, в полном отречении от здешнего плана бытия, примером могут служить искания древней Индии. Но и в том, и в другом случае, задача поиска смысла жизни оставалась неразрешенной, «смертью оканчивается и преходящее опьянение жизненного пира Диониса и возвышенный полет индийского аскета» .

Всякое движение нашей мысли, всякий акт нашей воли, более того, весь наш жизненный процесс построен на том предположении, что есть неиссякающий источник нетленной, неумирающей жизни, что человек может действительно с ним соединиться и увековечить себя в нем.

Евгений Трубецкой, отстраняя вертикальный путь крайней аскезы и горизонтальный путь дионисийского экстаза, приходит к выводу что смысл жизни следует искать там, где эти два основных направления жизни скрещиваются. Трубецкой говорит, что «крестообразно само начертание жизни», и что только христианство дает «единственно возможное положительное решение» вопроса о смысле жизни.

Крест подчас воспринимается примитивно, исключительно как орудие казни. На самом же деле это глубокий символ, в христианстве он изначально понимался глубже, отнюдь не только в исторической плоскости времени и пространства. Эту богословскую глубину мы видим уже в апостольских посланиях. Крест — это примирение земли и неба. Это символ Божественной любви, любви способной на самоотречение. Это перекресток двух планов бытия, место встречи Бога и человека. «Ибо благоугодно было Отцу, чтобы в Нем обитала всякая полнота».

В предисловии к книге Е. Трубецкой говорит о переживании мировой бессмыслицы лишь как о «внешнем поводе» к написанию своего труда, как о том, что определило не столько содержание работы, сколько конкретную форму, в которую оно облеклось. Если так, то в настоящем рассмотрении будет сделана попытка именно этот «формальный» момент раскрыть как «актуально содержательный», и, напротив, то, что можно назвать общетеоретическим базисом, будет большей частью «вынесено за скобки». (Говоря иными словами, задача состоит в том, чтобы четче высветить «экзистенциальный» аспект проблемы, оставив тем самым в тени «гносеологический», «теологический»).

Итак, вопрос о смысле возникает всякий раз, причем «с особой рельефностью и глубиной», при осознании всепроникающей бессмыслицы. Образ бессмысленного существования, как считает Трубецкой, дан нам в виде «порочного круга», который есть символ дурной бесконечности, нескончаемого ряда повторений и возвращений. Время же являет себя всеобщей формой того, что преходяще, что постоянно нарождается и погибает, поистине не существуя. Да и ведь не только в нем ничто не существует, но и само оно, ни своим прошедшим, ни будущим, ни настоящим не есть действительно, и потому несложно заподозрить, что время легко разоблачает бессмысленность всех временных вещей, сокрыв бессмысленность в самой своей природе.

Следуя подобным размышлениям, всякий вопрошающий о смысле мира будет приведен к необходимости ответить прежде на вопрос о смысле времени. Так, кажется, и Трубецкой был в некотором роде «принужден» ответить на такой вопрос, как бы обязан дать оправдание временности мира, и то, что он пытался осуществить в работе «Смысл жизни», в очень существенном и важном отношении можно назвать «Опытом «хронодицеи».

Итогом рассуждений Е. Трубецкого о смысле времени явился вывод неожиданный, практически противоположный тем изначальным интуициям, которые, по его мнению, неизбежно возникают, когда пытаешься понять, даже и не «что», а «зачем» есть временность. Эти интуиции открывают себя в ощущении исходной «несочетаемости» Божественной все полноты с ущербностью изменчивого мира, Божественной всеблагости — с бессмысленностью пустых круговращений людских жизней. Здесь время предстает как будто роковым свидетельством бессилия, как высших сфер, так и земных, но Трубецкой нам предлагает в корне иное понимание проблемы: источник, назначение и смысл времени — в свободе, а именно — время как прямое следствие свободы Бога, и, «телеологически», как предпосылка, условие свободы человека .

Чтобы прояснить таинственную взаимосвязь «временности» человека и его свободы, следует, пожалуй, обратиться к той части размышлений Трубецкого, где он говорит о тварном мире как об «относительном небытии» и «области двояких потенций», и где он заключает, что лишь во времени (не в вечности, где все действительно) весь мир идей дается как возможность. При этом, именно в том случае, когда идея дана как цель, которой он может следовать, а может и не следовать (иными словами, как возможность, которую он лишь может осуществить), человек является свободным. В этом смысле время несет свободу поскольку делает возможным вообще возможное как таковое.

Однако возможное это и «все-таки возможное», и «только лишь возможное». Очевидно, что второе значение Трубецким не предполагается, когда он говорит о «мире как возможности Софии» или о возможном осуществлении идей. Как можно сделать вывод из его высказываний, в подобных случаях включение в спектр возможностей «возможной недействительности» (того, что он называет «нереальность цели») сразу же лишает нас надежды на смысл. Здесь Трубецкой еще раз подтверждает, что в самих себе (как и друг в друге) ни время, ни свобода не обладают подлинной действительностью. Время, как движение, действительно постольку, поскольку оно движется к некой безусловной цели; и свобода, как «самоопределение», действительна постольку, поскольку она есть определение себя касательно какой-либо безусловной идеи (принять ее или отвергнуть).

Система отношений «время — свобода — подлинность» получает качественно иную трактовку, например, в философии Хайдеггера, где именно сама временность жизни, т.е. ее характер бытия к смерти (смерть здесь можно понимать как особый вид возможности, исключающий все прочие возможности), конституирует ее подлинный смысл.

Вообще, если говорить о параллелях с экзистенциальной философией, в одной важнейшей своей интенции Е. Трубецкой к ней очень близок, а именно, в понимании того, что временность мучительна для человека не поскольку она есть конечность, но, напротив, поскольку она являет себя как пустая бессмысленная бесконечность, как бесконечное повторение и возобновление конечного. (Попавшему в это «пустое время» человеку невозможно утвердить в нем ни безусловного начата, ни безусловного конца, а тем самым ни чего-то по-настоящему нового, ни чего-то по-настоящему удавшегося и завершенного, что заставляет его усомниться и в возможности истинного творчества). Но, в отличие от многих экзистенциалистов, Трубецкой не оставляет свободу перед лицом этих опасных «может быть», он хочет утвердить ее во времени, а также и само время — тем, что быть должно.

Что же касается соотношения «временности» и «бессмысленности», здесь размышления Е.Н. Трубецкого подводят нас к такому открытию: вовсе не «дурная бесконечность» времени убивает смысл, но, напротив, именно потеря смысла замыкает время в «порочный круг». Так, бессмысленность жизни «мальчика при лифте», или «строчащего квитанции чиновника», проистекает не просто из того, что они «все время занимаются одним и тем же», но и из того, что все их действия, говоря языком «Смысла жизни», не причастны ни к каким непреходящим целям и ценностям, т.е. они не выражают более того, что они есть в наличности.

Резюмируя все вышесказанное, можно сделать следующий вывод: жизнь, которая осуществляет себя только в игре знаков, отсылающих друг к другу, но не к означаемым, это жизнь без смысла, что значит — вне действительного времени и вне свободы.

12 3 4 5 6 7 …91

Смысл жизни

Предисловие

Внешним поводом настоящего труда являются мучительные переживания мировой бессмыслицы, достигшие в наши дни необычайного напряжения. Когда была написана его первая глава, катастрофа, ныне постигшаа Россию, только надвигалась и была мучительным предчувствием. Слышались отдаленные раскаты грома приближающейся грозы; но оставалась надежда, что она минует, и все еще казалось целым. Потом труд был прерван в самом его начале революционной бурей. Он возобновился под гром пушек московского октябрьского расстрела 1917 года. Теперь, когда он кончен, Россия лежит в развалинах; она стала очагом мирового пожара, угрожающего гибелью всемирной культуре.

Потребность ответить на вопрос о смысле жизни в такие эпохи чувствуется сильнее, чем когда‑либо. Да и самый ответ при этих условиях приобретает ту выпуклость и рельефность, которая возможна только в дни определенного, резкого выявления мировых противоположностей. Где — глубочайшая скорбь, там и высшая духовная радость. Чем мучительнее ощущение царствующей кругом бессмыслицы, тем ярче и прекраснее видение того безусловного смысла, который составляет разрешение мировой трагедии.

Едва ли нужно к этому прибавлять, что современные события и переживания, о которых идет здесь речь, по отношению к основному замыслу настоящего труда играют роль только внешнего повода. В общем, этот труд — выражение всего миросозерцания автора — представляет собою плод всей его жизни. Текущими событиями обусловливается не его содержание, а та особая конкретная форма, в которую облеклись некоторые его главы. В общем же, настоящая книга продолжает ход мыслей, который уже раньше развивался в ряде трудов, в частности, — в моем «Миросозерцании B. C. Соловьева» (1913) и в «Метафизических предположениях познания» (1917). Да и все прочие труды, мною доселе изданные, частью выражают собою то же миросозерцание, частью же представляют собою подготовительные этюды к этой же книге, где основные начала этого миросозерцания выражены полнее и определеннее, чем в более ранних моих сочинениях. Также и последущие мои религиозно–философские труды, если Бог даст мне дожить до их осуществления, могут быть лишь дальнейшим развитием высказанных здесь основоположных мыслей о смысле жизни.

Москва, 15 (28) июня 1918 года. Кн. Евгений Трубецкой

Введение.

I. Вопрос о смысле вообще, и вопрос о смысле жизни

Попытке ответить на вопрос о смысле жизни должна предшествовать ясная и точная его постановка. Мы должны прежде всего сказать, что мы разумеем под тем «смыслом», о котором мы спрашиваем.

Спрашивать о смысле — значит задаваться вопросом о безусловном значении чего‑либо, т. е. о таком значении, которое не зависит от чьего‑либо субъективного усмотрения, от произвола какой‑либо индивидуальной мысли. — Спрашиваем ли мы о смысле какого‑либо непонятного нам слова, о смысле какого‑либо нашего переживания или целой нашей жизни, вопрос всегда ставится о всеобщем и безусловном значении чего‑либо: речь идет не о том, что значит данное слово или переживание для меня или для кого‑либо другого, а о том, что оно должно значить для всех.

Так, понимаемый «с–мысл» есть логически необходимое предположение и искомое всякой мысли. Основное задание логической мысли заключается в том, чтобы не быть только субъективным переживанием. Поэтому всякая логическая мысль стремится утвердиться в чем‑то безусловном и всеобщем, что носит название истины или смысла. Мысль же только субъективная, которая не достигает цели этого стремления, мысль, неспособная стать общезначимою, отбрасывается всяким логически мыслящим как бессмысленная. Иначе говоря, «смысл» есть общезначимое мысленное содержание или, что то же, общезначимая мысль, которая составляет обязательное для всякой мысли искомое.

Нетрудно убедиться, что так понимаемый «смысл» представляет собою логически необходимое предположение не только всякой мысли, но и всякого сознания. Co–знать именно и значит — осмыслить, т. е. отнести сознаваемое к какому‑нибудь объективному, общезначимому смыслу. Пока я только переживаю те или другие ощущения, впечатления, эмоции, — я еще не со–знаю; сознаю я только с того момента, когда мысль моя, возвышаясь над воспринимаемым, относит его к какому‑либо общезначимому мысленному содержанию, утверждаемому как «смысл».

Положим, я сижу на берегу большой реки. Я вижу вдали что‑то похожее на туман; потом впечатление проясняется, и я отчетливо воспринимаю какой‑то дымок. Может быть, это — поднявшееся над рекой облако; может быть, это — дым отдаленной фабричной трубы или идущего вдоль берега паровоза. Но вот дымок, казавшийся сначала неподвижным, начинает приближаться, следуя извилинам реки; а вместе с тем мое ухо ясно начинает различать усиливающееся по мере приближения шлепанье по воде. И вдруг мне окончательно становится ясным несомненный смысл всего воспринимаемого, смысл, разом превращающий весь хаос моих восприятий во единую, целостную картину. Это — пароход идет вниз по течению! Все, что раньше мне представлялось или казалось, — облако, дым фабрики или паровоза, — отбрасывается мною, как только мое, мнимое, психологическое. Я нашел нечто сверхпсихологическое, что больше всех моих ощущений, переживаний, мыслей, общее искомое моих мыслей, которое ими предполагается и которое поэтому называется «с–мыслом». В отличие от всего мнимого, кажущегося, что я отбросил, это мысленное содержание, сознаваемое мною как смысл, утверждается мною как общеобязательное. Раз для меня ясно, что я вижу и слышу пароход, идущий против течения, я требую, чтобы и все признавали то же самое. То же самое мысленное содержание должно выразить «с–мысл» переживаний и восприятий других людей, которые тут же рядом со мною смотрят вдаль в том же направлении и слушают.

Такое же значение вопроса о «смысле» может быть показано на любом конкретном примере. — Это — всегда вопрос об общезначимом мысленном определении чего‑либо, о безусловном значении для мысли чего‑либо познаваемого или просто сознаваемого. В этом значении слова «смыслом» должно обладать все, что мы сознаем, ибо «сознать» именно и значит облечь что‑либо в форму общезначимой мысли. Все то, что не поддается такому выражению, — тем самым находится за пределами возможного сознания.

Под «смыслом», таким образом, всегда подразумевается общезначимая мысль о чем‑либо, и в этом значении смыслом обладает решительно все, что может быть выражено в мысли без различия ценного и неценного. Так понимаемый «смысл» может выразиться как в положительной, так и в отрицательной оценке любого предмета нашего познания, ибо отрицательная оценка совершенно так же, как и оценка положительная, может быть облечена в форму общезначимой мысли. Мы можем говорить о хорошем, дурном или о безразличном по отношению к добру и злу «смысле» того или другого деяния или факта, — все эти изречения одинаково могут находиться в полном соответствии со словом «смысл» в широком его значении.