Вера в науку

Ричард Нибур

Как исследователей веры и ее отношений, нас, возможно, удивит прежде всего не то, что ученые являются верующими, но тот факт, что верят в них. Наш XX век это век доверия науке. Мы в нашей культуре склонны верить ученым так же, как, говорят, в иные времена веры люди верил»» священникам. Разумеется, мы называем содержание того, чему верим, знанием или наукой, однако по большей части все это есть непосредственное знание только для научного специалиста, в то время как для всех нас это есть верование — нечто принимаемое на веру. Мы не можем даже сказать, что верим в то, что делаем, в то, что называем достоверным знанием, поскольку отдаем себе отчет, что, предприняв строгое научное исследование, мы были бы в состоянии непосредственным образом себя убедить в содержании своих верований и таким образом превратить их в знание. Об этом нам также говорится, и мы также принимаем это на веру как авторитетное мнение, редко подвергая его проверке. Наши верования в отношении атомов и их ядер, электронов, протонов и еще более странных частиц, плавления и деления, вирусов и макромолекул, галактик и скорости света, кривизны пространства и гамма-лучей, гормонов и витаминов, локализации мозговых функций и присутствия комплексов в подсознании, функций печени и деятельности желез внутренней секреции — все это, как представляется, по своему разнообразию, сложности и удаленности как от личного опыта, так и от логического рассуждения далеко превосходит то, чему в прежние времена верил человек в отношении ангелов, демонов, чудес, святых, таинств, мощей, ада и рая. Возможно, что и расстояние между тем, что утверждают ученые, и тем, что мы, обычные люди, принимаем за смысл их заявлений, также превосходит разрыв, существовавший между тем, что говорили церковники и что на деле слышали и чему верили люди.

Но почему нашей эпохе свойственно столь безоговорочное доверие науке? Одна причина этого, как можно полагать, состоит в том, что ученые, или технологи, которые с ними связаны (различие, которое мы в нашей простодушной доверчивости склонны не проводить), отрекомендовались нам посредством тех знаков, которые сами и выработали. Во всей философии здравого смысла увидать — значит поверить. Разумеется, мы ни глазами, ни при помощи умственного зрения не видели того, что узрели ученые посредством эксперимента и в теории, однако мы видели чудесные знаки, которые, как нам говорят, являются следствием того, что они-то понимают. Мы верим тому, что говорят нам физики и инженеры насчет электричества, звуковых и световых волн, потому что слышали радио и видели телевидение. Мы верим тому, что говорят профессора ядерной физики (или тому, что говорят по поводу того, что они говорят, их интерпретаторы), потому что видели не реальные взрывы атомной и водородной бомб, а их изображения. Современный так называемый научный человек немногим отличается в этом отношении от своих предков: если он не видит знаков и чудес, он не склонен верить и, как нередко жалуются современные ученые, человек этот склонен принимать их за фокусников, как это бывало прежде с провидцами и пророками. Если бы человек этот не уразумел, что Эйнштейн каким-то образом сделал возможным создание атомной бомбы, он, возможно, все еще прислушивался бы к Эдисону с большим уважением, чем к Эйнштейну.

Теперь, кроме того, имеется и еще одно основание верить нашим авторитетам. Мы верим, потому что они делают предсказания, которые подтверждаются. Некогда истинных и ложных пророков различали на основании точности их предсказаний; ныне наука и псевдонаука распознаются приблизительно по тем же критериям. Мы верим астрономам, потому что видели затмения в предсказанное время; мы до некоторой степени верим метеорологам, потому что бури и хорошая погода наступали согласно их предсказаниям; мы верим нашим детским психологам, потому что наши дети ведут себя так, как нам обещали, или же так, как нас предостерегали. Что до наших экономистов, в их отношении мы склонны проявлять некоторый скептицизм, поскольку их предсказания противоречивы, а в некоторые важные моменты они вводили нас в заблуждение, и потому мы можем задаваться вопросом, действительно ли их область является наукой. Мы замечаем, что предсказание и его исполнение пронизывают все наше повседневное существование, от щелчка электровыключателем до медицинского прогноза в кабинете врача, и понимаем, что они пронизывают также и всю научную работу в лаборатории и кабинете.

Имеется, однако, и третье основание для межличностного доверия. Мы верим тому, что говорят нам ученые, потому что они показали свою верность нам: они были преданы человеческому сообществу и его членам в их управлении частной областью, за которую отвечают. Этой областью, полагаем мы, является понимание мира природы, в котором мы живем и частью которого мы являемся. При управлении этой областью научное сообщество принимало меры предосторожности против ошибок и самообмана, а также лжи. Оно не злоупотребило той мощью, которую давало ей эзотерическое знание; оно не воспользовалось нами, всеми остальными людьми, как инструментом для осуществления частных групповых целей; оно не обмануло нас, а ведь нас так легко провести в отношении многих вещей, лежащих за пределами нашего понимания.

Полагаю, великая уверенность в науке была нами обретена потому, что нам довелось столкнуться с ней не как с некоей анонимной деятельностью, но как с сообществом людей с определенными традициями и школой верности. И одним из аспектов этой верности была верность научного сообщества сообществу общечеловеческому. Эта преданность была продемонстрирована на стараниях науки следовать заповеди не давать ложного свидетельства против кого-либо из ее соседей; ученые хранили верность молчаливо взятому на себя договору — правдиво сообщать свое знание всему человеческому сообществу. Научной этикой предписано не только уважение к факту, но также и уважение к тем, кому сообщаются факты. Межличностная верность научного сообщества проявляется именно в этом — в том, что оно говорит, а не просто разыскивает истину. Межличностная верность научного сообщества проявляется и в другом. Вообще говоря, несмотря на эзотерический характер большей части современной науки и большие преимущества, которые такое знание дает людям, им обладающим, дилетант уверен в том, что специалист останется верным своему явному или подразумеваемому обязательству использовать свое знание с той мощью, которую оно дает, для блага всего человеческого общества и каждого индивидуума в нем, как если бы ценность человечества и индивидуума не зависела от их принадлежности к той или иной нации или касте или от какого-либо особого ценностного центра. Можно полагать, что эта уверенность особенно ярко проявляется в отношении дилетанта к ученым-биологам и психологам, а также к врачам и психиатрам. Если бы он не полагался на их преданность ему просто как живому человеческому существу, он не мог бы так вверять себя их попечениям, как он это делает теперь. Он доверяет ученым как людям, преданным ему межличностной преданностью в мире абсолютного человеческого бытия.

Размышляя об этих предметах, посторонний науке пользователь ее дарами начинает осознавать дилеммы, открывающиеся перед научным сообществом в связи с переходом к идее превосходства националистической преданности. Он замечает неловкость, которую доставляет ученым необходимость мириться с секретностью на той стадии исследования, на которой оно могло бы оказать содействие национальному врагу. Абсолютная правдивость науки, полагает он, еще не оказывается извращенной установлением такой секретности, хотя следующий шаг, переход от секретности к использованию науки для введения национальных врагов в заблуждение, был бы таким извращением. Наука, преданная в первую очередь нации или какой-либо другой замкнутой общине, говорящая правду только одной нации, старающаяся принести пользу лишь одной нации или классу, — это была бы наука, действующая на основании генотеистической веры, какой она видится теологу; это была бы наука, которая обнаружила ценность только в том, что ценно национальному центру, и предана только национальному сообществу и его членам. То, что вера или, по крайней мере нравственность, связана с современной наукой, как и то, что эта вера может быть либо более универсальной, либо более провинциальной, это в достаточной степени ясно и дилетанту — на основании того, что довелось ему слышать об извращении медицины нацистами и о давлении, оказываемом коммунистами на исследования в области генетики. Он замечает, что проблемы ценности и преданности возникают не только там, где научными результатами пользуются люди, науке посторонние, но и там, где сами ученые берутся за решение задач в таком контексте. Проблема ценности и преданности в самой науке не является научной проблемой, разрешимой научными средствами. Это есть, выражаясь теологически, проблема веры.

Существующий внутри науки конфликт вер осознается дилетантом Также и в другом отношении. Именно, он замечает возможность того, что наука отыщет собственный центр в себе самой, после чего она сможет использовать самого человека, его нацию, его друзей и вообще все, что он ценит, в качестве вспомогательных средств для дела науки. Его собственная ценность и ценность всего, что он ценит, будет тогда определяться исключительно в их отношении к самому знанию или к «истине» как к ценностному центру. Какой бы ценностью ни обладало что-либо согласно этой схеме, это будет его ценность для науки, например в качестве иллюстрации научной теории или объекта научного наблюдения или эксперимента. Такая частная оценка, делаемая во временных целях и быстро опровергаемая тем соображением, что рассматриваемое существо имеет и иную ценность, не внушает беспокойства. Дилетант может согласиться на то, чтобы исполнять роль подопытного кролика, или на то, чтобы такими кроликами были иные обладающие ценностью существа, в том случае, если эта роль временная и присваивается только с его согласия. Он соглашается с вивисекцией, которая ставит под сомнение ориентацию, широтой превосходящей гуманистическую, несмотря на собственную веру в то, что животные обладают чем-то большим, нежели исключительно научной ценностью, при том условии, что вивисекция проводится с проявлением определенного признания вне научной ценности животного. Однако он подозревает, что в науке налицо движение, которое действует исходя из принципа, что человек, так же как и все остальное, был создан для увеличения знания, что «истина» есть ключевая ценность и центр всех ценностей. В этом он усматривает присутствие генотеизма, не отличающегося от того, который обнаруживается им в религии, замкнувшейся на себе самой и превратившей принцип собственного существования в бога веры.

Когда мы подозреваем, что верх одерживают подобные ценностные ориентации, наша уверенность в науке начинает рушиться. Нам не до конца ясно, что наука, в отношении которой у нас сложилась уверенность, на самом деле проникнута всеобщей верностью. Наука же, подверженная скептическому отношению более широкой общины, — это та, в которой такая универсальная вера находится в состоянии конфликта с частными оценками и преданностями закрытого общества, будь то преданность националистическая или сциентистская.

Вера и наука

Религия и наука дополняют друг друга, поскольку каждая удовлетворяет важнейшие потребности человека, соединяющего в себе два начала: духовное и природное.

Назначение религии — помочь человеку познать Бога и соединиться с Ним. Религия, главным нервом которой является вера, с самого начала истории человечества и до нынешнего дня отвечает самым глубоким запросам человеческой души, а именно потребности найти опору в абсолютном Существе. Попытка обрести смысл жизни в мире конечном, изменчивом, текущем и непостоянном — иллюзия. Только абсолютное и вечное начало, каким является Бог, может придать смысл и непреходящую ценность человеческой жизни.

Наука же удовлетворяет естественные потребности человека. Ее цель — объективное познание специальными методами природы, человека и общества. Выдающийся физик Роберт Гук (1635–1703) дает классически точное определение: «Задача науки состоит в изыскании совершенного знания природы, а также свойств тел и причин; эти знания приобретаются не просто ради самих себя, а для того, чтобы дать возможность человеку вызывать и совершать такие эффекты, которые могут наиболее способствовать его благополучию в мире».

Вера, религия, целью которой является высшее духовное благо, не только не отрицает право на благополучие человека в мире, но и духовно освещает земную деятельность, дает нравственные ориентиры. Только при свете истинной религии, которая делает для человека ясными цели бытия в этом мире, земная деятельность может приносить ему благо.

Религия и наука дополняют друг друга не только в области социальной, но и в области познания. Как религия, так и наука дают человеку знания. Однако познавательные сферы у религии и науки различны: наука имеет дело с естественными реалиями, а религия — со сверхъестественными.

Разум требуется не только в науке и практической деятельности, но и в религии. Он нужен, чтобы познать Бога и строить духовную жизнь. Священное Писание говорит о мудрости и разуме как о ценном даре, который подает людям Бог: И дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум, и обширный ум, как песок на берегу моря (3 Цар 4, 29). Слово разум и производные от него (разумный, уразуметь и др.) в Библии встречаются триста шестьдесят раз. Святой апостол Павел пишет своему ученику Тимофею: Разумей, что я говорю. Да даст тебе Господь разумение во всем (2 Тим 2, 7). Без участия разума не могло быть воздвигнуто величественное здание христианского богословия, изумляющее красотой и соразмерностью. Строителями его были люди, которые по силе своего интеллекта и всесторонней образованности могли бы стать светилами в любой области светской науки. Достаточно вспомнить некоторые имена святых: Василий Великий, блаженный Августин, Иоанн Дамаскин, Григорий Палама, Игнатий (Брянчанинов) и другие. «Нет ничего более ценного, чем познание, ибо познание есть свет разумной души», — писал великий богослов, святой Иоанн Дамаскин (выделено нами. — Авт.).

Святитель Григорий Палама

Утверждение о том, что религия и наука находятся в противоречии, логически произвольно и не имеет под собой никаких оснований. Иммануил Кант показал, что теоретический разум, который реализуется в науке, имеет строгие границы и не может ни доказать, ни опровергнуть то, что находится за пределами чувственного опыта. Несоблюдение этого принципиального логического требования уводит ученого из сферы науки в область идеологии, что и произошло, когда в конце XVIII века, в «эпоху Просвещения», стал зарождаться эволюционизм. Скептицизм и неверие — болезнь европейской культуры последних трех столетий. Нарастающее обмирщение жизни приводит к бездуховности. Именно на этой почве получил широкое распространение дарвинизм, который был направлен против библейского учения о Боге как Творце. Нетрудно проследить генетическую связь дарвиновского учения с основными философско-идеологическими идеями конца XVIII — первой половины XIX столетия. Дарвинизм полностью опровергается данными палеонтологии: летопись земли не содержит промежуточных звеньев, которые бы подтверждали эволюционный процесс. С появлением генетики эволюционизму был нанесен смертельный удар. В 1866 году вышел классический труд монаха августинского монастыря святого Томаша в Брюнне (ныне город Брно) Грегора Менделя «Опыты над растительными гибридами». В 1900 году Х. Де Фриз, К. Корренс и Э. Чермак на собственных опытах убедились в справедливости выводов Г. Менделя и сформулировали закон наследственности. Именно законы, открытые генетикой, выбили из фундамента эволюционной концепции один из краеугольных камней — тезис о передаче по наследству благоприобретенных признаков. Генетика показала, что вид обладает надежным внутренним механизмом, дающим ему удивительную устойчивость. Говорить об эволюции вида стало научно некорректно. Однако дарвинизм, как и всякая идеология, оказался живучим. Он не только оказал разрушительное влияние на религиозное сознание многих, но и нанес серьезный вред биологической науке. Академик РАН Ю. П. Алтухов (1936–2006), открывший явление генетического мономорфизма видов и оптимального генетического разнообразия популяций, пишет: «Минувший атеистический век крайне пагубно отразился на развитии биологии, ряда естественных наук и самого человека. В угоду вседовлеющему материализму положения гипотезы эволюции возводились в догматы, противоречащие научным фактам. Господа Бога заменил в умах поколений “всемогущий” естественный отбор. Ответственность за эту подмену в значительной степени лежит и на ученых. Тщательное исследование Священного Писания дает все необходимые предпосылки для твердой веры. Таким образом, вера и объективное научное знание не противоречат друг другу — они говорят об одном и дополняют друг друга. Мы надеемся, что после длительного отступления от веры в жизни общества вновь возобладает мировоззрение, основанное на христианстве, определявшем формирование европейской культуры на протяжении двух тысячелетий».

Попытки атеистов в наше время взять в союзники науку лишены всякого основания. Против этого выступают сами ученые. Так, нобелевский лауреат по физике, изобретатель лазера Чарльз Таунс (род. 1915) говорит: «Наука и религия часто рассматриваются как отдельные аспекты наших убеждений и представлений о мире. Однако религия представляет собой попытку понять цель Вселенной, а наука — попытку понять ее природу и характеристики, поэтому наука и религия тесно связаны». Столь же решительно об этом говорит великий физик XX столетия Макс Планк (1858–1947): «Куда ни кинь взгляд, мы никогда не встретим противоречия между религией и естествознанием, а, напротив, обнаруживаем полное согласие как раз в решающих моментах. Религия и естествознание не исключают друг друга, как кое-кто ныне думает или опасается, а дополняют и обусловливают друг друга. Самым непосредственным доказательством совместимости религии и естествознания даже при самом критическом взгляде на вещи, вероятно, является тот исторический факт, что глубокой религиозностью были проникнуты как раз самые великие естествоиспытатели всех времен — Кеплер, Ньютон, Лейбниц».

Знания о мире нужны человеку не только для жизнедеятельности. Природа с ее красотой, гармонией и разнообразием безмолвно свидетельствует о Творце. «Из слепой физической необходимости, которая всегда и везде одинакова, не могло бы произойти никакого разнообразия, и все соответственное месту и времени разнообразие сотворенных предметов, что и составляют строй и жизнь Вселенной, могло произойти только по мысли и воле Существа Самобытного, Которого я называю Господь Бог», — писал Исаак Ньютон.